Я обещала Паше рассказать свои сны, но те два уже забылись под напором новых, совершенно диких.
Который день, просыпаясь, не понимаю, бодрствую я или сплю, закрываю глаза, пытаюсь что-то посчитать.. Улыбаюсь, вроде бы сходится. И я уточняю у окружающих, совершенно не удивляясь, что пространство и время сменяются моментально: "Скажите, это точно не сон? Вы уверены?"
На меня смотрят как на идиотку, мол, неужели можно сомневаться, конечно, это жизнь!
И я продолжаю загадочно улыбаться, то открывая, то закрывая глаза, видя как смешиваются мои нейтральные обои, шкаф, шторы в потоке засыпания.
И вот я уже в университете, мне не хватает какого-то дня, чтобы дочитать необходимую литературу.. "Зачем Юльке приспичило сдавать на день раньше? Проба? А вдруг получится?"
И вот она уже выходит со сдачей, а я остаюсь с преподавателем, и он такой милый, что я совсем его не боюсь. Он спрашивает меня, почему 10 миллионов человек погибли просто так, для кого они погибли? И я с полной уверенностью (потому что это есть в книжке) говорю, что они кормили вшей и клопов, это было необходимо для какого-то милосердия. Он согласен.
И вдруг подстава. Преподаватель видит у меня смятую, папиросную бумагу, чертеж, которую сам же мне и дал, и подписал.
"Как вы смели подделывать документы?!" - он в ярости.
Я, известный правдоруб, клянусь и божусь, что никогда в жизни даже мысли не допускала сделать что-либо подобное.
Но разве он будет слушать, к нему уже пришла другая студентка, то ли Майа Стравинская, то ли Катя Травинская. При всей внешней непохожести, сон выбирает критерий созвучности, да что там, почти одинаковости фамилий.
И вот меня уже ведут по коридорам. Куда? не знаю..
Меня забрали по еврейскому вопросу, и им не требуется ни доказательств, ни опровержений.
Сажают на остров с супермаркетом, где много льда и зеленого салата, и оставляют собаку и двух присмотрщиков кавказской национальности.
И все бы ничего, но среди ясности сознания и ощущения полной реальности, я не понимаю, почему мой пес превращается в медведя, а преподаватель, аудиенции которого я добиваюсь, засыпает на каждом слове и ведет себя в целом очень странно.
И хотя я знаю все пытки, применяемые нашими доблестными спецслужбами, я уверена, что все обойдется. Что вот сейчас я сдам свой экзамен и меня отпустят домой, невредимую. Я верю в правосудие.
Как и миллионы советских граждан в 20-х, 30-х и 40-х годах того века.
Это бешеные сны, и я просыпаюсь в поту.
Хорошо, что на дворе день. Открывать глаза и видеть желтый свет лампы и ночь за окном угнетающе, в эти моменты я с трудом понимаю, кто я и где.